Путин теряет контроль над Россией: как война, передел активов и идеологический вакуум подрывают экономику и власть

Путин теряет контроль над Россией — такой диагноз ставит The Economist со ссылкой на материал, написанный бывшим высокопоставленным чиновником российского правительства. По оценке автора, российская система власти оказалась в положении шахматного цугцванга: каждый шаг, предпринимаемый для её сохранения, лишь ускоряет деградацию. Разворот носит не только политический, но и глубоко экономический характер — война обходится стране нарастающей ценой, элиты утратили внешние механизмы защиты собственности, а идеологического обоснования происходящему больше нет. Рынки и инвесторы всё отчётливее закладывают в ценообразование российских активов сценарий длительной нестабильности.

Язык изменился: от «мы» к «он»

Один из наиболее точных индикаторов смены настроений — изменение речевых паттернов российской элиты. По наблюдению автора, ещё весной 2025 года губернаторы, чиновники и крупные предприниматели говорили о войне в первом лице множественного числа: «мы», «наше». Теперь те же люди описывают происходящее как «его» проект. Война — «его» война. Повестка — «его» повестка. Будущее обсуждается как нечто, что развернётся независимо от воли одного человека — и, возможно, уже без него.

Это не сигнал открытого бунта. Авторитарная система способна десятилетиями держаться на страхе, инерции и репрессиях. Но монополия на формирование образа будущего — утрачена. Режим лишился своего главного политического ресурса: проекта, пусть и лживого, который можно было продавать обществу.

Четыре фактора системного распада и их экономическое измерение

Автор выделяет четыре структурных процесса, совокупность которых создаёт системный кризис. Каждый из них имеет прямое отражение в экономических показателях.

Первый фактор

Нарастающая стоимость войны для общества. Конфликт, задуманный как точечная «специальная операция» с финансовыми стимулами для участников, превратился в затяжной и всеобъемлющий. Итог — устойчивое инфляционное давление, налоговая нагрузка на бизнес и граждан, деградация инфраструктуры. По данным Росстата, годовая инфляция в России в апреле 2026 года составила ≈5,6% (г/г) — показатель снижается, однако реальная покупательская способность населения продолжает сокращаться на фоне роста военных расходов и слабого потребительского рынка. Ключевая ставка Банка России составляет 14,5% — после пикового значения в 21%, регулятор начал цикл смягчения, однако стоимость кредита для бизнеса по-прежнему остаётся высокой.

Второй фактор

Кризис института собственности внутри элиты. За три года — с 2022 по 2025-й — частные активы на сумму ≈5 трлн рублей были изъяты у предпринимателей и перераспределены в пользу государства или лояльных режиму структур. По масштабу это крупнейший передел собственности со времён приватизации 1990-х. Прежде конфликты между деловыми людьми и государством решались через лондонский арбитраж, офшорные структуры и западные суды. Теперь все эти механизмы закрыты — а функционирующих внутренних институтов нет. Даже самые лояльные к режиму предприниматели требуют правил.

Третий фактор

Геополитический капкан, который Москва сама себе расставила. Россия рассчитывала использовать зависимость Европы от своего газа, постоянное место в СБ ООН и ядерное наследие СССР как рычаги давления. Все три утрачены или обесценены: европейский газовый рынок диверсифицирован, ООН превратилась в арену риторических баталий, а ядерный шантаж подорвал режим нераспространения, лишив Россию статуса ответственного ядерного арбитра. В мире, где правила слабеют, а доминирует экономическая и технологическая мощь, у России не осталось асимметричных преимуществ.

Четвёртый фактор

Репрессии без смысла и проекта. Прежний общественный договор предполагал: власть не вмешивается в частную жизнь, граждане не вмешиваются в политику. Теперь он разорван. Цензура, интернет-ограничения, политические преследования существуют — но не предлагают взамен образа будущего, ради которого стоило бы терпеть.

Рынки и инвесторы: как это считывается в котировках

Финансовые рынки давно учли политический риск России в ценообразовании. Российские суверенные евробонды фактически выпали из глобального рынка ещё с 2022 года. Московская биржа функционирует в режиме закрытого контура — торги для нерезидентов по-прежнему ограничены. Курс USD/RUB по состоянию на 6 мая 2026 года (по данным Investing.com) держится в районе ≈74,75 — стабилизированный административными мерами, а не рыночными.

Нефть Urals на 7 мая 2026 года торгуется на уровне ≈$112,49/барр. (предыдущее значение $110,58), что сопоставимо с фьючерсом Brent июль 2026 на уровне $101,82/барр. на ICE — таким образом, Urals торгуется с премией к Brent, отражая высокий спрос на российское сырьё со стороны незападных покупателей. При этом военные расходы в 2025 году превысили 40% федерального бюджета, а дефицит по году составил ≈3,5% ВВП.

Прогноз: цугцванг без выхода — что это значит для рынков

Концепция цугцванга, которую использует автор The Economist, — возможно, наиболее точная метафора для нынешнего состояния российской системы. Ни одна из очевидных опций не улучшает позицию: усиление репрессий углубляет отчуждение элит, продолжение войны разрушает бюджет и демографию, заморозка конфликта без победы подрывает нарратив, обосновывающий жертвы.

Для глобальных инвесторов и аналитиков этот анализ имеет практическое значение: страновой риск России переходит в новое качество. Речь уже не о санкционном давлении извне, а о системном разложении изнутри — процессе, который значительно труднее просчитать и ещё труднее развернуть. Российские активы, торгующиеся с максимальными за десятилетия дисконтами, не становятся привлекательными автоматически — потому что неопределённость относительно институтов, прав собственности и политической преемственности остаётся экстремально высокой.